Моя деревня Максимовка

Есть деревни, которые проживают свою жизнь как люди. Рождаются, сливаясь в тесных объятиях свозимых хуторов. Живут энергичной трудовой жизнью. Стареют, лишаясь созидательной силы уехавшей молодежи. И умирают вместе с последней перевезенной или рассыпавшейся от недостатка чьего-то внимания хатой. А на зарастающей лесом пустоши свидетелями былой жизни еще долго остаются цветущие по весне яблони-груши да покосившиеся кресты сельского погоста.

Такую жизнь прожила деревня Максимовка, что находилась между деревнями Караны и Ставище. Ее историю рассказывает читателям районки Валентина Сосиновская, в девичестве Бородавко. Замечательная женщина, награжденная за свой труд орденами «Знак Почета» и Трудовой Славы.

Как Максимовка получила свое название

Мои папа и мама до войны жили в Осиповичах. Когда поженились, перебрались в Максимовку. Тогда в деревне жили переселенцы из окрестных хуторов. Раньше эти хутора назывались по фамилиям или прозвищам хозяев: Можейков хутор, хутора Дергачёвых, Романовских, Рубаников, Сосиновских, Бородавок… На хуторе Черняки жили Черниковы. Местность как бы впитала в свои названия фамилии живших здесь ранее людей: Черникова насыпь, Хоменная гряда, Цезарево. В Цезарево жили Верниковские, которые вели свой род от основателя хутора по имени Цезарь. Мамины родители тоже носили эту фамилию. У них трое сыновей погибли на фронте. И все они по отчеству были Цезаревичи… На хуторе Старонка проживал Адам Верниковский.

Когда началась коллективизация, все окрестные хутора объединило имя великого пролетарского писателя Максима Горького,

в честь которого был назван местный колхоз. Хутора так и называли — Максимовские.

И деревня, в которой позже стали жить люди из этих хуторов, также стала называться Максимовка. Интересно, что мой дедушка, когда уже после войны переехал жить в Осиповичи, поселился на улице Максима Горького.

Повезло уцелеть

Войны я почти не помню, маленькая была. Знаю о ней по рассказам, которые слышала от родных.

…Часть жителей деревни ушла в партизаны, часть им помогала. Были и те, кто служил в полиции. И те, кто им помогал.

Во время войны немцы сожгли дома, в которых жили семьи красноармейцев или партизан. Так как папа был в партизанах, подожгли и наш дом. От нашей хаты загорелась соседняя бабушкина. Еще сгорели хаты Сидоровичей, Ивановых, Пикулы. А немцы всё искали папу. Он и в самом деле тогда ночевал в сарае, на сене. Немцы тыкали в сено вилами, но папу не нашли. Жителей подожженных домов каратели погнали в конец деревни. Люди плакали и уже прощались с жизнью, но их через некоторое время все-таки отпустили.

Мы поселились в доме, где хозяевами были старики Можейки с дочкой Лидой. Еще с нами жил военный летчик, подбитый самолет упал где-то поблизости. Прожил он недолго, его убили. Случилось это так. В одну из ночей пришли партизаны в деревню помыться. Антон Дергач, который служил в полиции, об этом узнал, побежал в Деревцы и предупредил немцев. Когда с окраины деревни раздались выстрелы — это каратели наткнулись на партизанское охранение, — мама схватила меня и братика и мы по лестнице поднялись на чердак и спрятались за печной трубой. Партизаны отступали с боем. Летчик отстреливался из пистолета, и его убили вместе с Можейками и их дочкой.

Потом немец по лестнице поднялся на чердак, увидел нас и вопросительно посмотрел на маму. Она отрицательно покачала головой, давая понять, что, кроме детей, никого нет. Тогда немец молча спустился вниз.

Ольховец, Крылович и живучий Петя Верниковский

Мария Сосиновская, моя будущая свекровь, скрывала у себя в погребе семью партизанского командира Ольховца. Того самого, который забрал в Пятилетке приготовленных для отправки немецкому гарнизону в Осиповичах овец и написал знаменитую расписку: «Пришел Ольховец и забрал пять овец. И это еще не конец». И вот, как это уже бывало, кто-то донес немцам. Они нагрянули к Сосиновским, требовали выдать им эту семью, угрожали расстрелом, стреляли в потолок. Не добившись своего, ее с детьми Антоном, Володей и Федей забрали в лагерь в Осиповичи.

В лагере, который размещался возле самой железной дороги, в бывшем санпропускнике, Марию допрашивали и избивали. Наверное, ее бы расстреляли, но помог случай.

В ночь на 30 июля 1943 года на станции Федор Крылович совершил свою знаменитую диверсию. Взрывы были такой силы, что тяжелые колеса

от вагонов разлетались на сотни метров.

Охрана лагеря разбежалась, и заключенные воспользовались моментом, чтобы вырваться на свободу. Вот так Сосиновские и смогли вернуться в Максимовку.

Это не единственная беда, выпавшая на долю семьи моего мужа: оба его старших брата Иван и Николай Сосиновские не пережили войну. Ивана — он был подпольщиком — немцы повесили. А Николай погиб на фронте — был летчиком. Маминого младшего брата Петю Верниковского немцы за то, что он плюнул в их сторону, привязали к коню и пустили его галопом. Остановили тогда, когда Петя перестал подавать признаки жизни. А он назло им выжил. И не просто выжил, а успел повоевать, дойдя с частями Красной армии до Чехословакии, и вернуться домой с боевыми наградами.

Картофельные пышки

Когда после войны дедушка переехал в Осиповичи, мы стали жить в его прежней хате. В первые мирные годы было тяжело. Папа работал в колхозе бригадиром, потом стал председателем.

Питались после войны так. Собирали зимой мерзлую картошку, терли ее на терке, и мама пекла блины, которые называли пышками. Эти пышки можно было есть, пока они были еще теплые. Когда же они остывали, то становились темными и такими твердыми, что можно было в стенку стучать, как камнем. На посев оставляли только верхушку картофелины, остальное съедали. В нашей семье было шестеро детей, и когда за обедом в ложку попадалось что-то кроме картошки, радовались от души. Рассол, капуста, огурцы — выбора не было, всё было вкусное, потому что всегда хотелось есть. Летом кормились с леса: было много орехов, грибов и ягод. С утра до школы в болото успевали сбегать: раньше клюква не такая как сейчас была, размером с вишню.

Женщины пряли на станках узорные постилки, простыни, полотенца, шили мужское белье из льняных самодельных тканей. Для этого чесали лен, делили его на кужель и потребье — это вроде первого и второго сорта. Из кужели очень хорошо получались детские платьица, особенно если их покрасить сон-травой.

Эти домотканные изделия принимали на вес коравники — объезжающие деревни менялы, преимущественно евреи. Ездили на телегах с большим ящиком и меняли домотканую одежду и железные изделия на всякую мелочь: конфеты-сосульки, гребешки, пуговицы, иголки, нитки.

Учеба и работа в колхозе

В деревне была начальная школа, в которой я окончила четыре класса. Школа была в маленькой хате вдовы Стефы Верниковской. Потом школу перевели в другой дом, побольше — Ганерикову хату. В 30-х годах здесь жила семья Генриха Игнатьевича Верниковского, которого все звали Ганериком.

Ганерика раскулачили за то, что у него была земля, корова, конь и большое зеркало. С тех пор дом принадлежал колхозу и в нем выращивали цыплят. Этот дом подремонтировали, и учиться в такой школе стало приятнее. Во второй половине жил учитель Семен Филиппович Петрович, маленького роста, с высокой симпатичной женой.

После четвертого класса почти все мои сверстники остались работать в колхозе, ведь других школ поблизости не было. А мне повезло: дедушка и бабушка жили в Осиповичах и взяли меня к себе, чтобы продолжала учебу. Вот так и окончила семь классов осиповичской белорусской школы. На выходные ученики из Максимовки ходили домой. Нас собиралось пять девочек: помимо меня, еще две Дергачёвых и две Пикуловых. Нужно было проходить по лесной дороге 12 километров. Помню, что очень боялись волков.

Купить учебники для восьмого класса родители не смогли: не было денег. Поэтому вернулась домой и стала работать в колхозе.

Помогала маме — она была старшей дояркой и отвечала за удой 13 коров. Жала лен, ходила на сенокос, меряла «кулялкой» поле («кулялка» — деревянный метровый измеритель — авт.). В колхозе работать было некому: мужчин мало, в основном старики, бабы и дети. В коровнике надо было доить коров, в птичнике смотреть за курами. А еще косить, жать, пахать и сеять. Работали за так называемые трудодни, еще их называли «палочками». Расчет по ним шел натурой (зерно, картофель и т.д.) и только после выполнения обязательных поставок государству. Если случался неурожай, колхозники получали за свой труд очень мало.

Про налоги и танцы

Чтобы заработать хоть какую-то копейку, людям надо было собирать в лесу ягоды-грибы, добавлять кое-чего из сэкономленных продуктов, в первую очередь молочных, и домотканой одежды и «бегать» в воскресенье, когда в городе выходной, в Осиповичи, чтобы всё это продать на базаре. Туда-назад получалось больше 24 километров.

А на «гарышчы» (была такая возвышенность посреди деревни) их уже поджидал папа, у которого была своя правда: а кто останется работать в колхозе? И вот бабы слезно просят своего председателя: Васечка, пусти нас, мы в следующее воскресение не пойдем и всё в колхозе отработаем. Отпускал. А что было делать, когда им и нужные для хозяйства вещи нужно купить, и детей накормить, и налоги заплатить.

Про налоги особый разговор. Помню, как папа со слезами на глазах рубил топором яблони у нас в саду, когда нечем было заплатить за них. Налогами тогда облагалось всё: и кусты-деревья в саду, и всякая домашняя живность.

За кабанчика и коровку нужно было рассчитаться их шкурой, за птицу — яйцом. Поэтому старались не показывать, что у кого было. Были и другие налоги, всего не упомнишь.

И всё же не из одних напряженных будней состояла деревенская жизнь. Находилось время и для душевного отдыха. Люди собирались по домам, которые были побольше, по очереди. Приходил гармонист, начинались танцы. Вальс, полька, краковяк, падеспань, нареченька… Был еще один задорный танец, лысый назывался. Младшие учились правильно двигаться, глядя на старших.

Когда школу закрыли, ее переоборудовали под клуб. В наш клуб приходила молодежь из Ставища. Дорога через болото была прямая, но опасная. Вода до колен доходила, и всё под ногами колыхалось. Гиблые места тогда в болоте были…

Последние из максимовских

Заканчивались 60-е годы. Автобусы к нам не ходили, магазина не было. Дети учились в Осиповичской школе-интернате, молодежь всё смелее разъезжалась по всему Советскому Союзу. Потом и старики потянулись — поближе к детям. Перевозили дома, только у Малевичей хатка совсем рассыпалась, перевозить было нечего. Мои родители   остались в Максимовке последними, так что, когда уговорили их переехать, история деревни и закончилась…

В каком уже году, не помню, жители Максимовки собрались на месте бывшей деревни. Пришли с детьми, целыми семьями. На «гарышчы» расстелили скатерть, достали нехитрую снедь. И потекли воспоминания… Потом появилась неизвестно кем привезенная гармошка, зазвучали душевные песни. И танцы, как прежде: вальс, краковяк, нареченька, падеспань.

Сегодня о Максимовке напоминают одичавшие плодовые деревья на месте бывших крестьянских подворий и затерянное в лесу сельское кладбище. Но за некоторыми могилами ухаживают, значит, память об исчезнувшей деревеньке кому-то дорога.

Юрий ОБМОИН,

научный сотрудник районного историко-краеведческого музея.